Юрий Павлов-Русяев
Игра во времени.
Археология смыслов
Я помню, в детстве, наибольшее чувство свободы я испытывал во время игры.
Я задействовал в игре все, что знал и любил, и главным желанием было увидеть, как все оживет и начнет само двигаться и действовать.
От детской игры до взрослого творчества один шаг. Надо только ничего не забыть, не перепутать, а главное — не бояться и не врать.
Я мало изменился. В своей работе я использую то, что знаю и люблю, и все так же хочу увидеть движение жизни в причудливом соединении несоединимого. И когда это получается, на мой взгляд, это вовсе не противоречит нашей культурной реальности. Ведь сегодня, в этом едином предельно сжатом пространстве-времени, одновременно существует все, что когда-то было. Все, что мы знали, знаем и могли бы знать.
Я задействовал в игре все, что знал и любил, и главным желанием было увидеть, как все оживет и начнет само двигаться и действовать.
От детской игры до взрослого творчества один шаг. Надо только ничего не забыть, не перепутать, а главное — не бояться и не врать.
Я мало изменился. В своей работе я использую то, что знаю и люблю, и все так же хочу увидеть движение жизни в причудливом соединении несоединимого. И когда это получается, на мой взгляд, это вовсе не противоречит нашей культурной реальности. Ведь сегодня, в этом едином предельно сжатом пространстве-времени, одновременно существует все, что когда-то было. Все, что мы знали, знаем и могли бы знать.
Говоря о живописи, все имеют разные представления и ассоциации: Шагал, Ренуар, византийская икона, и так далее. Тем не менее, существует общее представление о классической живописной ткани.
⠀
Я много работал с цветом. Моя живопись должна была напоминать возрожденческие, классицистические, романтические полотна, желательно, все эпохи сразу. Однако нужно было избегать точных контекстов. Изображение не должно было выглядеть имитацией. Для этого нарушались пропорции, делались различные композиционные ходы, использовалась условная деталировка. Применены были сложные приемы, лессировочная живопись. Поиск живописной ткани был долгим и сложным.
На фоне: Ю. Павлов-Русяев, Дерево. 1997, холст, масло, 75х100
⠀
Я много работал с цветом. Моя живопись должна была напоминать возрожденческие, классицистические, романтические полотна, желательно, все эпохи сразу. Однако нужно было избегать точных контекстов. Изображение не должно было выглядеть имитацией. Для этого нарушались пропорции, делались различные композиционные ходы, использовалась условная деталировка. Применены были сложные приемы, лессировочная живопись. Поиск живописной ткани был долгим и сложным.
На фоне: Ю. Павлов-Русяев, Дерево. 1997, холст, масло, 75х100
Мои архитектурные фантазии — попытки поймать метафизику классического руинированного пространства и исчезновение времени. И поиск моего масштаба.
Это не исторические картинки, не имитация классических ландшафтов и не декор, а метафизическая вытяжка вечного пространства. Я нашел это пространство, и в него начали вписываться образы, смыслы, сюжеты.
Это не исторические картинки, не имитация классических ландшафтов и не декор, а метафизическая вытяжка вечного пространства. Я нашел это пространство, и в него начали вписываться образы, смыслы, сюжеты.
В этом моем условном пространстве может собираться воедино все, что связано с художественными образами разных времён, эпох, народов, культур. Это метафизический мир, где существуют извечные образы, кочующие из культуры в культуру. Они могут варьироваться в прочтении, но имеют общий базовый смысл. Человека культурного архетипичные образы уводят из актуального в вечное. Здесь нет современности, только вечность.
Ю. Павлов-Русяев, Забытое пространство. 1993, холст, масло, 100х120
Мое нереальное вневременное пространство населяют люди и животные: собаки, жирафы, слоны, ослы… Или вот крылатые львы — этих героев можно найти и на многих полотнах: на них охотятся люди, они держат фонари и другие тяжелые конструкции, или они просто живут по соседству с людьми.
На фоне: Ю. Павлов-Русяев, Ужин.
На фоне: Ю. Павлов-Русяев, Ужин.
Ю. Г. Павлов-Русяев
Поиск целостности: искусство в координатах времени и пространства
Для современного художника самоопределение в историческом и географическом пространстве — это не просто академическая задача, а экзистенциальный вызов. Если рубеж XIX—XX вв.еков прошел под знаком декоративного синтеза модерна, то ХХ век радикально изменил траекторию искусства. После десятилетий доминирования аналитического распада, начиная с середины 1970-х годов, творческая мысль вновь обратилась к поиску единства.
Сегодня наша цель — воссоздать утраченную целостную картину мира. Этот путь неизбежно ведет к архетипам — фундаментальным структурам сознания, которые остаются неизменными под обломками цивилизаций.
В XXI веке индивидуальный стиль становится универсальным кодом. Национальное своеобразие теперь прочитывается лишь через призму общекультурного контекста. Мы стоим перед необходимостью укрупнения «языкового модуля»: от фрагментарных высказываний — к созданию новых смысловых универсалий. В эпоху тотальной информации и эклектики искусство движется к новому глобальному синтезу. Постижение «природы вещей» через системное знание, накопленное тысячелетиями, — единственный способ построить адекватное времени художественное пространство.
Сегодня наша цель — воссоздать утраченную целостную картину мира. Этот путь неизбежно ведет к архетипам — фундаментальным структурам сознания, которые остаются неизменными под обломками цивилизаций.
В XXI веке индивидуальный стиль становится универсальным кодом. Национальное своеобразие теперь прочитывается лишь через призму общекультурного контекста. Мы стоим перед необходимостью укрупнения «языкового модуля»: от фрагментарных высказываний — к созданию новых смысловых универсалий. В эпоху тотальной информации и эклектики искусство движется к новому глобальному синтезу. Постижение «природы вещей» через системное знание, накопленное тысячелетиями, — единственный способ построить адекватное времени художественное пространство.
Впечатления
Искусствоведы, культурологи о творчестве Юрия Павлова-Русяева
“
Впервые познакомившись с живописными работами Юрия Павлова-Русяева и, не отыскав среди знакомых определений подходящего имени тому, что их объединяло, придумал словосочетание «новый архетипизм». Впоследствии мне доводилось повторять его в студенческих аудиториях, в устных и письменных публикациях как одно из названий нового культурного ландшафта, начавшего формироваться в последней четверти ХХ века и свидетельствующего, возможно, о завершении историко-культурного цикла протяженностью по крайней мере в пять тысяч лет.
“
Юрий Павлов-Русяев подчас представляется мне Пилигримом Курта Воннегута, странником, заплутавшимся во времени. Свершая стремительные движения, он увлекает нас за собой в Античность, Средневековье, под зеленое и лазоревое небо Средиземноморья, в душную мглу пустынь, в раскаленные солнцем страны без названия. Здесь рати сходятся на битвы, воздвигаются и сокрушаются города, возносятся и парят старинные воздухоплаватели.
Но все это только кажется блужданием из эпохи в эпоху. На самом деле, время Павлова- Русяева едино — не меняющееся и нескончаемое. Здесь собралось все, что однажды было — и осталось навсегда. Таким и должно быть время в романтическом мире художника. Здесь разыгрывается некое непрерываемое действо, то и дело меняющее строй.
В игру вовлечены памятники, их призраки и ожившие подобия, города, останки и тени городов, земли, никогда не нанесенные на карту, и неведомые небеса.
Все это стало бы игрой чисто интеллектуальной, упражнениями в пассеизме, если бы не острое чувство реальности, одушевляющее каждый холст: художник живет в созданных им мирах, и все, что будто бы было в них — было и в самом деле, он это видел, а вместе с ним и мы, надо только вспомнить — когда и где.
Холсты Юрия Павлова-Русяева — предчувствие некоего антимира, неразгаданного, но странно притягательного, иного измерения, иного пространства-времени, сопредельному нашему, но с ним несоединимого. Каждая картина и все они вместе заключают в себе загадку, а может, они также и притчи, и у каждой — свой смысл, как знать?
Но все это только кажется блужданием из эпохи в эпоху. На самом деле, время Павлова- Русяева едино — не меняющееся и нескончаемое. Здесь собралось все, что однажды было — и осталось навсегда. Таким и должно быть время в романтическом мире художника. Здесь разыгрывается некое непрерываемое действо, то и дело меняющее строй.
В игру вовлечены памятники, их призраки и ожившие подобия, города, останки и тени городов, земли, никогда не нанесенные на карту, и неведомые небеса.
Все это стало бы игрой чисто интеллектуальной, упражнениями в пассеизме, если бы не острое чувство реальности, одушевляющее каждый холст: художник живет в созданных им мирах, и все, что будто бы было в них — было и в самом деле, он это видел, а вместе с ним и мы, надо только вспомнить — когда и где.
Холсты Юрия Павлова-Русяева — предчувствие некоего антимира, неразгаданного, но странно притягательного, иного измерения, иного пространства-времени, сопредельному нашему, но с ним несоединимого. Каждая картина и все они вместе заключают в себе загадку, а может, они также и притчи, и у каждой — свой смысл, как знать?
“
Мир и пространство произведений Павлова-Русяева метафизичны, освобождены от повседневности. В этом мире органично существуют архитектурные фрагменты классических сооружении и скульптуры. Люди, населяющие эти странные пейзажи, конкретно не принадлежат к какому-то определенному времени, а потому принадлежат и прошлому, и настоящему. И будущему.
Многие современные художники и искусствоведы выступают сейчас против присутствия в произведении искусства красоты, да и сами станковые формы живописи объявляют отжившими. Павлов-Русяев своими произведениями доказывает вздорность этих утверждений. Его живопись, изысканная, в лучшем смысле этого слова, — наглядное свидетельство того, как именно станковая картина может вмещать в себя сложный комплекс мыслей и чувств, волнующих людей в конце ХХ столетия.
Многие современные художники и искусствоведы выступают сейчас против присутствия в произведении искусства красоты, да и сами станковые формы живописи объявляют отжившими. Павлов-Русяев своими произведениями доказывает вздорность этих утверждений. Его живопись, изысканная, в лучшем смысле этого слова, — наглядное свидетельство того, как именно станковая картина может вмещать в себя сложный комплекс мыслей и чувств, волнующих людей в конце ХХ столетия.
“
Поражает личная пережитость всех этих, казалось бы выдуманных, архаических, стилизованных мотивов. Пережитость не афишируется, скорее, даже скрывается. Нам показывают мир, погруженный в собственное бытие… И во всем этом столько тихой грусти, ностальгии, удивления перед величием и непонятностью грандиозного замысла!
